Пятница, марта 22, 2019

Полночь.
А из репродуктора, что на стене у меня висит, грозно доносится: «Всем срочно выйти на митинг в Торгово-развлекательный центр по поводу вынесения приговора шайке предателей и убийц, планировавших передачу Курильских островов Японии, Калининграда – Германии, и злодейски умертвивших великого писателя земли французской Чхартишвили-Акунина…»
Тут я продираю глаза и понимаю, что всё это мне приснилось. Но делать нечего – иду в наш ТРЦ, где раньше амбар размещался. А там за столом уже вся народно-политологическая рать собралась и что-то живо обсуждает.

- По какому поводу закусываем? - справляюсь я.
А мне в ответ конюх Савельич ухмыляется:
- Сегодня ж годовщина окончания процесса над участниками антисоветского право-троцкистского блока, что великого пролетарского писателя Максима Горького уконтропупили.
- Беззаконие! - стучит кулаком по столу наш юный электрик Егорка. И зачитывает признательные показания обвиняемых, которые с собой в новом издании прихватил. Читает, словно скверный анекдот рассказывает: фюреру, де, злодеи Украину отдать собирались, японскому микаде – Дальний Восток…
И говорит ему Савельич:
- Молодой ты, Егорка, и политического опыта тебе не хватает. Ну, ты сам рассуди. Когда фюрер народу германскому явился, то вся немчура (за немногими исключениями) слезами умиления умываться стала, а он ей новую жизнь обещал и светлое будущее. На Востоке. Так что война стала делом решённым. А что же «гвардия ленинская»? Готова ли была супротив тевтона воевать? Своих командармов она, как облупленных, знала, ибо справедливо судила об них по себе. А недовольных в стране было море разливанное: за колхозы воевать охотников среди мужиков не густо сыскалось бы… И, случись чего, пришлось бы «гвардейцам Ильича» с фальшивыми паспортами дёру из России давать. А кому охота лишаться пайка и прочих радостей жизни, за которые они пол-России перебили? Вот и сверлила их мысль: договориться заранее и с «теми», и с «этими».
- К доказательственной базе вопросы имеются, - вставляет свое тяжёлое профессиональное слово участковый Ёлкин.
- А может, им ещё и суд присяжных подать нужно было? - ехидничает Савельич. - Так они ж его сами и упразднили, со всеми его адвокатами-плеваками.
Срезал Савельич Ёлкина, что и говорить!
- В мире нет виноватых, - всхлипывает библиотекарша Клавдия, и слезу свою на тёмно-вишневую шаль роняет.
- Отставить толстовство! - неожиданно заявляет Ёлкин. - Когда к тебе воры в дом лезли, ты что делала? Злу не противилась или с заявлением ко мне пришла?
Умолкла Клавдия. И сопит обиженно.
- А кто Богу не грешен, тот царю не виноват? Ась?! - распаляется участковый. - Кто во власть попал, тот уже согрешил.
- Да. Перед царём все провинились, оттого и смута пошла, - вздыхает Савельич.
А Егорка слушает, раскрыв рот, наши метафизические прения – вот-вот муха сонная в него залетит.
- Может, оно всё не так было, как в протоколах красных мудрецов написано? -  вставляю я осторожно. - Не всяко слово в строку пишется! И не я это первым сказал, а сам Пушкин. Видно нельзя было всю правду народу говорить, чтобы он окончательно не заскорбел. А когда на наш народ скорбь находит, то реагирует он на неё нелинейно. И может всех до единого – и подсудимых, и судей – на вилы поднять. В Кремле же не дураки засели; все и всё понимали, безо всяких ВЦИОМов и институтов Гэллапа.
- Это точно! - вздыхает Савельич, - самозванство до добра не доводит, а там все самозванцы были.
- А Горького-то за что? - дивится Клавдия.
- Как это «за что»?! - вскипает Ёлкин. - Это ж он началу японской войны радовался. Руки потирал, колесом ходил, ждал, что поджоги и погромы начнутся, и падёт ненавистный ему царский режим. Вот и доигрался. Ежели его и впрямь ядом отравили, то, может, и послабление ему и его убийцам на том свете выйдет. А ежели не травили его, то тем хуже для Максимыча: не получится у него на Страшном Судилище невинную жертву из себя изобразить.
В общем, похрустели мы солеными огурцами, отлакировали их крепким чаем и решили по такому случаю пропеть «им всем» анафему. И никто против этого голоса не подал. Даже политически неопытный Егорка.
- А вообще-то, - говорю я, - история – это то, что мы своим скудным умом в ней хотим узреть. Не более того. А потому, да будет Господи, воля твоя!
И все, не сговариваясь, перекрестились.

Все заметки:

Яндекс.Метрика